В городе, где ныне живут в осаде
Каштаны и Лавра, а кровь – что вода,
Жила-была некогда бабушка Надя,
Бабой Надей звали её тогда.
Ей было за восемьдесят, вспухшие жилы,
Сельский говор, цветы на платке.
Мы в храме стояли, и этим жили,
В свете памяти она крестится вдалеке.
Ходила в церковь, маршрут не меняя,
Тощая, на кривых ногах,
Глядела строго, мол, где тут дорога к раю,
Платок звала «хусткой», не в цветах, а в «квітках».
Просила шёпотом, не кряхтеть стараясь,
Поклоны часто клала в пол.
Будто крестом отгоняла старость:
– Поможи нам, Боже! Ты ж на то и пришёл.
Храм был маленький, бабы Надино платье
Неказисто, не модно, как его ни носи.
И никто не знал, ни прихожане, ни настоятель,
Что Надя наша – защитница Малой Руси.
Ни с кем не судачила – только молилась,
Начнёт говорить, да махнёт рукой.
Как-будто слова для неё утратили силу,
Как-будто в сердце своём отыскала покой.
Потом заболела и в храм не являлась,
И слух прошёл, что совсем плоха.
Ведь, в сущности, восемьдесят – уже немало,
Согласно Давида-царя стиха.
Уже с трудом различала лица,
Уже еде говорила: «Не…»
Врачи и внуки звали в больницу,
Но баба Надя отвернулась к стене.
Потом добавила тихо: «Не треба»,
Не помня уже ни времени, ни числа,
Потом внутри увидела небо,
Улыбнулась чему-то и от земли отошла.
И теперь, заплетая седые косы,
Свет вдыхая и благодать,
Молит за сошедших с ума малороссов
Бабушка Надя Божию Мать.
– Помилуй, Матінко, надежда едина! –
Худой кулачок бьёт запавшую грудь, –
Попроси за убогих Доброго Сына,
И розуму дай, и во зле не забудь…
Ради дома под Киевом, и внуков ради
За нас, недостойных, прячет лицо.
Услыши, Господи, бабу Надю,
Прости нас, Господи, подлецов. |
