Ян Таксюр

В городе, где ныне живут в осаде
Каштаны и Лавра, а кровь – что вода,
Жила-была некогда бабушка Надя,
Бабой Надей звали её тогда.
Ей было за восемьдесят, вспухшие жилы,
Сельский говор, цветы на платке.
Мы в храме стояли, и этим жили,
В свете памяти она крестится вдалеке.
Ходила в церковь, маршрут не меняя,
Тощая, на кривых ногах,
Глядела строго, мол, где тут дорога к раю,
Платок звала «хусткой», не в цветах, а в «квітках».
Просила шёпотом, не кряхтеть стараясь,
Поклоны часто клала в пол.
Будто крестом отгоняла старость:
– Поможи нам, Боже! Ты ж на то и пришёл.
Храм был маленький, бабы Надино платье
Неказисто, не модно, как его ни носи.
И никто не знал, ни прихожане, ни настоятель,
Что Надя наша – защитница Малой Руси.
Ни с кем не судачила – только молилась,
Начнёт говорить, да махнёт рукой.
Как-будто слова для неё утратили силу,
Как-будто в сердце своём отыскала покой.
Потом заболела и в храм не являлась,
И слух прошёл, что совсем плоха.
Ведь, в сущности, восемьдесят – уже немало,
Согласно Давида-царя стиха.
Уже с трудом различала лица,
Уже еде говорила: «Не…»
Врачи и внуки звали в больницу,
Но баба Надя отвернулась к стене.
Потом добавила тихо: «Не треба»,
Не помня уже ни времени, ни числа,
Потом внутри увидела небо,
Улыбнулась чему-то и от земли отошла.
И теперь, заплетая седые косы,
Свет вдыхая и благодать,
Молит за сошедших с ума малороссов
Бабушка Надя Божию Мать.
– Помилуй, Матінко, надежда едина! –
Худой кулачок бьёт запавшую грудь, –
Попроси за убогих Доброго Сына,
И розуму дай, и во зле не забудь…
Ради дома под Киевом, и внуков ради
За нас, недостойных, прячет лицо.
Услыши, Господи, бабу Надю,
Прости нас, Господи, подлецов.

Где ты, крёстный мой сын?
Сердцу снова тревожно
От тяжёлых картин,
Жив ли? Ранен, возможно?

Ты – солдат ВСУ…
Дней ушедших вращенье,
Помню капель росу
От купели крещенья.

Пять тебе или шесть,
Храм ютится в больнице.
Мира горнего весть,
И счастливые лица.

Но теперь всё не так,
Ты живёшь по указке.
Я, наверное, враг
В злой украинской сказке.

Грязный цирк-шапито,
Гнойный запах бесчестья.
За кого и за что
Умираешь, мой крестник?

Я ныне молюсь и стыжусь,
Стоит перед Господом Русь.
И молвит Господь к ней, любя:
– Сокровище есть у тебя.
Но медлит родная страна:
– Не вижу, – вздыхает она.
Смеётся нечистая рать:
– Отнять у неё благодать!
Но терпит Господь Свой народ,
Он Чашу Руси подаёт.
– Здесь Я и пролитая Кровь,
В тебе да пребудет Любовь,
Живи ради Неба и верь.
Сокровище видишь теперь?
Но Русь, как слепое дитя –
Живёт, словно тройка, летя,
То выпьет, то сладко заест…
И Сшедший с небес дарит крест:
– И впредь не оставлю, храня,
Но в муках узнаешь Меня.

Смиренно просим вас, Отца и Господина,
Единый вздох сжимает грудь, как стон:
От бедных чад заблудшей Украины
Примите покаянье и поклон.

Вы пастырь наш, но стадо, как ни больно,
Кольцом врагов теперь окружено.
Лишь волки и наёмники довольны –
Наёмники и волки заодно.

И гонят нас туда, где храмы ложны,
Туда, где Богу никогда не быть.
А рядом некто шепчет осторожно,
Что имя ваше нужно позабыть.

Но, хоть страшны соблазны и наветы,
И духи зла приходят в наши сны,
Всё видит Бог: перед Христовым Светом
Мы вам, Отец, по-прежнему, верны.

Чужим богам не станем петь ни слова,
В их капищах царит нечистота.
Опять в лесах молиться мы готовы,
Чтоб пить от Чаши Господа Христа.

День нашей встречи хоть пока и тайна,
Нам весть благую вера принесла,
Что встретит вас Воскресшая Украйна
И Киев вновь забьёт в колокола.

Не святы мы и, в общем, не такие…
За то попали в гнусный переплёт.
Но знаешь, брат, есть прежний русский Киев,
Он жив ещё, он молится и ждёт.

Ему кричат, мол, братьям ты не нужен,
И вслед плюёт, оскалясь, укрохам.
А он встаёт, оболган, безоружен,
Лицо умоет и шагает в храм.

И, шапку сняв, там ставит молча свечи,
Пока ломает двери стая псов.
Сейчас ворвутся, чтобы гнать, калечить,
Но Киев русский умереть готов.

За что? За эти старые иконки,
За радость ту, что в сердце разлита,
За День Победы, голос в хоре звонкий,
А в сущности, за Господа Христа.

Святых Печерских о защите просит
Поруганный, но вечный Киев-град:
— Услышьте нас, Антоний, Феодосий!
И ты услышь, российский брат-солдат.

Не верь, солдат, продажным подпевалам,
Что здесь царит эсэсовская гнусь.
Да, мы в плену, но в киевских кварталах
Невидимо живёт Святая Русь.

Приди! Очищен от бесовской мути,
Восстанет город, Господом храним.
Вернутся Чкалов, Пушкин и Ватутин,
Воскреснет Русский Иерусалим.

Наш путь непрост, но места нет для грусти:
Единый Бог, и мы — один народ.
И не был Киев никогда нерусским,
Он верой жив, он молится и ждёт.

На войне, перед закатом,
Где Луганский край,
Умирают два солдата.
И не виден рай.

У обоих кровь из раны,
На очах туман.
Одного зовут Иваном
И другой Иван.

Первый хочет в Киев, к маме,
А другому в Тверь.
Довелось им стать врагами,
Только что ж теперь...

Смерть близка, уходят силы,
Боль накрыла их.
И готово стать могилой
Поле для двоих.

Вдруг один, скорбя смертельно,
Застонал в тоске
И, достав свой крест нательный,
Слабо сжал в руке.