Ян Таксюр
Литератор, сатирик, публицист
Поиск
Катерина не могла плакать. Она понимала, что в этом дорогом коричневом, кем-то чужим купленном гробу лежит её сын. Её Игорчик.
Понимала, что плакать ей можно. И даже положено. И что никто её за это не осудит. Но слёз не было.
Только внутри томила тошнота. Катерина знала эту тошноту с детства. Она приходила всякий раз, когда её унижали или жестоко обманывали.
– А тут у нас хто? – спросил рядом начальственный женский голос. – Ага! Тут у нас мамочки.
Дама чиновного вида с жёлто-голубым значком отдавала распоряжения окружавшей её свите.
Катерина очнулась и вышла из оцепенения. На кладбище вокруг было много могил с флагами. Такими же жёлто-голубыми, как депутатский значок. Четыре полированных гроба, купленных за счёт киевской мэрии, лежали в ряд. Ветер хлопал полотнищами знамён.
– Кожна мамочка коло свого сыночка! – продолжала командовать дама-депутат, добавив в голос приторную ласковость.
Катерина и ещё три женщины, неуверенно потоптавшись, стали на указанные им места.
Потом Катерина увидела военный оркестр и бегавших с телекамерами операторов. Один подошёл к ней совсем близко и навёл камеру прямо в лицо. Катерина опустила голову.
Слёз по-прежнему не было. Препятствие ощущалось где-то возле сердца. Там будто лежал тяжеленный камень.
Катерина стала вспоминать, как Игорчик учился ходить. Как он топал по их маленькой квартирке на Троещине. Как протягивал к ней ручки и, собираясь заплакать, сдвигал свои тёмные бровки.
В городе, где ныне живут в осаде
Каштаны и Лавра, а кровь – что вода,
Жила-была некогда бабушка Надя,
Бабой Надей звали её тогда.
Ей было за восемьдесят, вспухшие жилы,
Сельский говор, цветы на платке.
Мы в храме стояли, и этим жили,
В свете памяти она крестится вдалеке.
Ходила в церковь, маршрут не меняя,
Тощая, на кривых ногах,
Глядела строго, мол, где тут дорога к раю,
Платок звала «хусткой», не в цветах, а в «квітках».
Просила шёпотом, не кряхтеть стараясь,
Поклоны часто клала в пол.
Будто крестом отгоняла старость:
– Поможи нам, Боже! Ты ж на то и пришёл.
Храм был маленький, бабы Надино платье
Неказисто, не модно, как его ни носи.
И никто не знал, ни прихожане, ни настоятель,
Что Надя наша – защитница Малой Руси.
Ни с кем не судачила – только молилась,
Начнёт говорить, да махнёт рукой.
Как-будто слова для неё утратили силу,
Как-будто в сердце своём отыскала покой.
Потом заболела и в храм не являлась,
И слух прошёл, что совсем плоха.
Ведь, в сущности, восемьдесят – уже немало,
Согласно Давида-царя стиха.
Уже с трудом различала лица,
Уже еде говорила: «Не…»
Врачи и внуки звали в больницу,
Но баба Надя отвернулась к стене.
Потом добавила тихо: «Не треба»,
Не помня уже ни времени, ни числа,
Потом внутри увидела небо,
Улыбнулась чему-то и от земли отошла.
И теперь, заплетая седые косы,
Свет вдыхая и благодать,
Молит за сошедших с ума малороссов
Бабушка Надя Божию Мать.
– Помилуй, Матінко, надежда едина! –
Худой кулачок бьёт запавшую грудь, –
Попроси за убогих Доброго Сына,
И розуму дай, и во зле не забудь…
Ради дома под Киевом, и внуков ради
За нас, недостойных, прячет лицо.
Услыши, Господи, бабу Надю,
Прости нас, Господи, подлецов.
Утром, в половине восьмого, позвонила Анастасия. Как большинство модных психологов, она была бесцеремонной.
– Скажите мне, как прошёл вчерашний день?
Наталка Соколюк, украинская телеведущая, любимица патриотического зрителя, автор программы «Москаль капут!», нащупав под подушкой телефон, ответила севшим голосом:
– Всё, вроде, нормально.
– И никаких неожиданностей? – с подозрением спросила Анастасия.
– Ничего. – Наталка хотела добавить «и никого», но передумала.
– Тогда всё по старой схеме.
И Анастасия прервала связь.
Наталка прислушалась. В её большой квартире стояла неподвижная тишина. С мужем они были в разводе. Детей не было. Опять зазвонил телефон. Наталка вздрогнула. И, злясь на себя за свою пугливость, прошипела:
– Ты, блин…
– Наталка, здравствуйте! – голос глуповатой помощницы шефа, забывшей перейти на державную мову, был похож на автоответчик. – Роман Викторович просил вас подъехать к десяти.
– Добрэ, я буду, – сухо ответила Наталка.
Она ещё немного полежала среди тишины, которая казалась ей безнадёжной и неживой. Потом пошла собираться.
– Ты ж моя кыця! – шутливо гнусавя, Рома Карпенко, он же Роман Викторович, прикоснулся холодной щекой к щеке Наталки, и она уловила тошнотворный запах его парфюма.
– Тут такэ дельце. – Рома любил поговорить на сельском «суржике». Ему казалось это забавным. Но дело, видно, было срочным. А давняя дружба позволила отбросить опасения и перейти на привычный для обоих язык.
– Смотри, – продолжал Рома. – Есть задача крепко прищемить хвост московским попам. Просят серьёзные люди. Сейчас это важно.
На войне, перед закатом,
Где Луганский край,
Умирают два солдата.
И не виден рай.
У обоих кровь из раны,
На очах туман.
Одного зовут Иваном
И другой Иван.
Первый хочет в Киев, к маме,
А другому в Тверь.
Довелось им стать врагами,
Только что ж теперь...
Смерть близка, уходят силы,
Боль накрыла их.
И готово стать могилой
Поле для двоих.
Вдруг один, скорбя смертельно,
Застонал в тоске
И, достав свой крест нательный,
Слабо сжал в руке.
Презрев Европу и безвизы,
Хвалу, позор,
В высоком небе голубь сизый
Летел в СИЗО.
Стряхнув остаток звёздной пыли,
В родном краю
Нёс голубок на лёгких крыльях
Свою статью.
Не крал, не резал тёмной ночью,
Не делал зла.
А вот статья у голубочка
Ох, тяжела…
– Скажи, мол, каюсь, впредь не буду
Перед судом.
Примеришь, голубь, плащ Иуды –
Увидишь дом.
Следак, то ласковый, то бравый:
– Вам бы врача.
Только выглядывал лукавый
Из-за плеча.
Но голубь сизый, грусть изведав,
Глядел в окно.
Что ждёт Господь его за небом,
Он знал давно.
И страх бесчестья и могилы
Сменял покой.
Помилуй, Господи, помилуй,
Спаситель мой.
2022.
(первые стихи, написанные в СИЗО)
Глазёнки волчьи. Долг к оплате.
Явилась тьма.
Шипят: «Ты зрадник и предатель!»
И вот, тюрьма.
Хлопак, толкавший дулом в спину
Средь бела дня,
«За шо не любишь Украину?» –
Спросил меня.
Чужие ноги книги топчут,
Мой дом, семью.
Люблю Украйну, милый хлопче,
Но не твою.
Не ту придуманную «Нэню»,
Где мой народ
Перед врагами на коленях
Отраву пьёт.
Где зелье варят бесогеи,
Их легион.
Где озверевшие злодеи
Глядят с икон.
Но тот люблю простой и чистый
Родимый край,
Где гай шумит тысячелистый,
Где дом, как рай.
На человеков нет охоты,
Нет волчьих глаз.
И нет, панове «патриоты»,
В помине вас.
2022.
Мені приснилося, що Путіна не стало.
Кудись подівсь, чи в космос полетів,
Чи стало зле від вкраденого сала.
І ось сиджу собі на самоті,
Чекаю, що настане процвітання,
Що гривня вскоче вгору, мов орля,
Що геть підуть усі наші страждання,
Що оживе сплюндрована земля.
Бо Путіна ж нема! Усе чудово!
Тепер підйом, прогрес і урожай!
Але печально мукає корова,
І сохне необроблена межа,
І за вікном не йдуть щасливі люди,
І на ТV брехня тих самих пик…
І сумніви мені бентежать груди,
І думи, хоч я думати не звик.
І лячно, що додуматися можу
До страхітливих, зрадницьких речей!
Я прокидаюсь і питаю: «Боже,
До чого сон?». І сльози із очей.
22.05.2020.
Гудбай, Петро, гудбай!
Нам більше не співай
Про наш майбутній рай,
Реформи, урожай.
Гудбай, Петро, гудбай!
І хайп свій припиняй
Про «повне прощавай»,
Бо нудить рідний край.
Гудбай, Петро, гудбай!
Ти кращий? Ну, нехай!
Святий, а не шахрай.
От тільки не співай!
Та раптом чуєм знову –
Та ж пісня! Слово в слово!
Хто ж це співає?
Вова...
(тест для самоперевірки)
Усі, хто сумує,
Як вийде надвечір у рідні поля,
Агенти Кремля.
Усі, хто зітхає і плаче,
Як тільки почує здаля скрипаля,
Агенти Кремля.