Ян Таксюр
Литератор, сатирик, публицист
Поиск
Катерина не могла плакать. Она понимала, что в этом дорогом коричневом, кем-то чужим купленном гробу лежит её сын. Её Игорчик.
Понимала, что плакать ей можно. И даже положено. И что никто её за это не осудит. Но слёз не было.
Только внутри томила тошнота. Катерина знала эту тошноту с детства. Она приходила всякий раз, когда её унижали или жестоко обманывали.
– А тут у нас хто? – спросил рядом начальственный женский голос. – Ага! Тут у нас мамочки.
Дама чиновного вида с жёлто-голубым значком отдавала распоряжения окружавшей её свите.
Катерина очнулась и вышла из оцепенения. На кладбище вокруг было много могил с флагами. Такими же жёлто-голубыми, как депутатский значок. Четыре полированных гроба, купленных за счёт киевской мэрии, лежали в ряд. Ветер хлопал полотнищами знамён.
– Кожна мамочка коло свого сыночка! – продолжала командовать дама-депутат, добавив в голос приторную ласковость.
Катерина и ещё три женщины, неуверенно потоптавшись, стали на указанные им места.
Потом Катерина увидела военный оркестр и бегавших с телекамерами операторов. Один подошёл к ней совсем близко и навёл камеру прямо в лицо. Катерина опустила голову.
Слёз по-прежнему не было. Препятствие ощущалось где-то возле сердца. Там будто лежал тяжеленный камень.
Катерина стала вспоминать, как Игорчик учился ходить. Как он топал по их маленькой квартирке на Троещине. Как протягивал к ней ручки и, собираясь заплакать, сдвигал свои тёмные бровки.
После молебна позвонил благочинный. Звонки были долгими и как будто нервными. Отец Евгений не сразу ответил, о чём-то размышляя. Затем он услышал голос благочинного. Тот говорил прерывисто, с одышкой. Как всегда, когда собирался сообщить о неприятном.
– Отец! Завтра к тебе придут.
– Кто? – спросил отец Евгений, хотя сразу догадался, о чём речь. – Закрывать будут?
– Да пока нет. Говорят, проверка. Может, кто-то из твоих написал на тебя? Ну, что ты Патриарха потихоньку поминаешь.
Отец Евгений слегка вздрогнул. Потом припомнил своих бабушек, поющих на клиросе дребезжащими голосами, и сказал:
– Нет, вряд ли.
– Ну, короче, слушай и не спорь. Политика наша такая. Там, где можно, уступай. На что можно, соглашайся.
Благочинный немного помолчал и добавил, перепутав слова апостола Павла:
– Будем мудры, как голуби.
Отец Евгений ничего не ответил.
– Да пошутил я! – засмеялся благочинный. – А ты там уже подумал, какой неграмотный у меня начальник.
Отцу Евгению, который, и в самом деле, так часто думал, стало стыдно. И он, прощаясь, сказал с теплотой и раскаянием:
– Благословите.
– Бог благословит! – бодро отозвался благочинный и прервал разговор.
Сколько раз за последние полтора года отец Евгений представлял, как придут отнимать у него храм. Как разобьют ему голову. Или даже плюнут в лицо. А он глянет в глаза погромщикам, поднимет крест, призовёт имя Господне...
– А ещё мне стали сниться отвратительные сны. И не сны даже, а какие-то видения. Бывает, лежу в темноте, думаю о тебе, вспоминаю нашу последнюю встречу. И вдруг накрывает что-то мерзкое, удушающее…
Дмитрий Олегович остановился, закрыл планшет и стал напряжённо смотреть в большое окно с тяжёлыми шторами. Кабинет располагался на седьмом этаже высотного здания министерства. Но Дмитрий Олегович, глава крупного департамента, действительный государственный советник второго класса, вполне допускал, что за окном может быть наблюдатель.
– Вот сегодня привиделось, – продолжал писать Дмитрий Олегович. – Огромная серая волна поднимается над Москвой и, смывая всё на своём пути, через океан несётся к твоему милому дому в Пенсильвании. Туда, где я гостил прошлым летом. От этой волны исходит удушливый запах. Просто невыносимый смрад, в котором смешались запах пота, щей и церковного ладана. Потом эта волна замирает, а из неё вылезает чёрная бомба. Она падает на твой дом с розовой крышей и белыми изящными колоннами…
Утром, в половине восьмого, позвонила Анастасия. Как большинство модных психологов, она была бесцеремонной.
– Скажите мне, как прошёл вчерашний день?
Наталка Соколюк, украинская телеведущая, любимица патриотического зрителя, автор программы «Москаль капут!», нащупав под подушкой телефон, ответила севшим голосом:
– Всё, вроде, нормально.
– И никаких неожиданностей? – с подозрением спросила Анастасия.
– Ничего. – Наталка хотела добавить «и никого», но передумала.
– Тогда всё по старой схеме.
И Анастасия прервала связь.
Наталка прислушалась. В её большой квартире стояла неподвижная тишина. С мужем они были в разводе. Детей не было. Опять зазвонил телефон. Наталка вздрогнула. И, злясь на себя за свою пугливость, прошипела:
– Ты, блин…
– Наталка, здравствуйте! – голос глуповатой помощницы шефа, забывшей перейти на державную мову, был похож на автоответчик. – Роман Викторович просил вас подъехать к десяти.
– Добрэ, я буду, – сухо ответила Наталка.
Она ещё немного полежала среди тишины, которая казалась ей безнадёжной и неживой. Потом пошла собираться.
– Ты ж моя кыця! – шутливо гнусавя, Рома Карпенко, он же Роман Викторович, прикоснулся холодной щекой к щеке Наталки, и она уловила тошнотворный запах его парфюма.
– Тут такэ дельце. – Рома любил поговорить на сельском «суржике». Ему казалось это забавным. Но дело, видно, было срочным. А давняя дружба позволила отбросить опасения и перейти на привычный для обоих язык.
– Смотри, – продолжал Рома. – Есть задача крепко прищемить хвост московским попам. Просят серьёзные люди. Сейчас это важно.
Давно я ношу в себе эту историю. Вот уже сорок лет вспоминаю о ней, когда встречаю чьё-то бездушие и сердечную заскорузлость. Когда вижу, как неуклюжесть и бездумная жестокость ломают чужие надежды и робкие, радостные мечты.
В такие минуты я припоминаю глаза лейтенанта Овчинина. Командира танкового взвода, с которым свела жизнь в далёкие семидесятые. В холодной Амурской области, на Дальнем Востоке СССР, куда меня, молодого киевского интеллигента, отправили проходить воинскую службу.
Одним словом, был я солдатом, рядовым, на должности заряжающего среднего танка. А герой этой истории, лейтенант Овчинин – только что прибывшим в нашу роту офицером. Лет ему было, примерно, столько же, сколько и мне. Хотя разница между нами была огромной.