Ян Таксюр

… А потом позовут тех, кто носил бутерброды на площадь, где горели шины. И горячий бульон, и чай. Тех самых, кто, смущённо улыбаясь, суетливо разворачивал снедь в блестящей фольге и говорил поджигателям:

– Поешьте, пока горяченькое.

А поджигатели шин, ухмыляясь, жёлтыми зубами вгрызались в дармовые харчи, переглядываясь между собой, о чём-то пересмеиваясь, не говоря ни слова тем, кто им улыбался.

Потом, наевшись, они уходили, пропахшие бензином и гарью, зажигать новые шины, бессмысленно глядя, как ядовитый чёрный дым обволакивает дома и деревья.

А те, кто носил бутерброды и какао, умилённо смотрели им вслед, не решаясь помахать ручкой (хотя очень хотелось) трепеща от надежды: а вдруг случится нечто милое и прекрасное. Как песня под гитару у костра. И эти неприлично рыгающие, косноязычные люди с быстрыми, как у хорьков, глазами, именно они из своих пропотевших и немытых недр явят какое-то особенное, волшебное, нигде невиданное счастье.

И тогда носители бутербродов, какао и чая с лимоном будут гордиться своей причастностью и сладко воображать себя на сцене, подиуме или пьедестале, где им вручат медаль или даже орден, или просто какую-нибудь блестящую висюльку на грудь – «за достоинство», «за толерантность», «за великодушие и всепрощение». А они будут смущённо улыбаться, опускать глаза и говорить:

– Это для нас большая честь.

Так вот, ложь этих самых питателей поджигателей в тот день окажется самой гнусной. Поскольку в глубине своих фальшивых и тщеславных душ они понимали, кого кормят. Понимали по их повадкам, запаху и оскалу. Знали, что это не просто поджигатели шин – это разрушители жизни, осквернители Божьего мира.

И эта умышленная ложь, это насилие над собственной душой, это предательство правды будет особенно мерзким в глазах Господа. Хуже пыток, грабежей и бросания людей в мусорные баки. Потому что напомнит Ему суетливые хлопоты Иуды.

– Отойдите от меня, проклятые, – скажет Владыка.

И они уйдут во тьму, шурша промасленными пакетами и гремя пустыми консервными банками.

(притча времён ковида)

– Ты видел? – спросил сатана.
– Я всё вижу – ответил Бог.
– Как я напугал Твои создания чёрным призраком коронавируса.
– Видел.
– Как они сидели взаперти, а если выходили из дома, то шарахались от ближнего своего.
– Видел.
– А знаешь ли Ты, что тысячи из них не пошли в Твои храмы, не веря, что Ты защитишь их от заразы?
– Знаю.
– Это я победил их. И это моё мировое торжество.
– Ты торопишься, как всегда. Семь тысяч человек, благодаря твоей уловке, впервые за долгие годы перестали суетиться, увидели бессмысленность своей жизни и спросили себя: зачем я живу? Ещё семь тысяч в тоске карантина, как-будто случайно, от скуки, впервые открыли Евангелие, и Я говорил с ними. И ещё семь раз по семь тысяч Моих созданий, испугавшись за жизнь близких, впервые стали на молитву, чтобы просить Меня о помощи и были услышаны.
– Выходит, Ты снова всё обратил им во благо?
Господь молчал.
– Но почему Ты так заботишься о них, так оберегаешь их, ведь они предают Тебя каждое мгновение!
– Люблю! – Сказал Господь.
И закричал сатана страшным криком, сотрясшим преисподнюю, услышав то, что и так знал от создания мира. И провалился в бездну.

Катерина не могла плакать. Она понимала, что в этом дорогом коричневом, кем-то чужим купленном гробу лежит её сын. Её Игорчик.

Понимала, что плакать ей можно. И даже положено. И что никто её за это не осудит. Но слёз не было.

Только внутри томила тошнота. Катерина знала эту тошноту с детства. Она приходила всякий раз, когда её унижали или жестоко обманывали.

– А тут у нас хто? – спросил рядом начальственный женский голос. – Ага! Тут у нас мамочки.

Дама чиновного вида с жёлто-голубым значком отдавала распоряжения окружавшей её свите.

Катерина очнулась и вышла из оцепенения. На кладбище вокруг было много могил с флагами. Такими же жёлто-голубыми, как депутатский значок. Четыре полированных гроба, купленных за счёт киевской мэрии, лежали в ряд. Ветер хлопал полотнищами знамён.

– Кожна мамочка коло свого сыночка! – продолжала командовать дама-депутат, добавив в голос приторную ласковость.

Катерина и ещё три женщины, неуверенно потоптавшись, стали на указанные им места.

Потом Катерина увидела военный оркестр и бегавших с телекамерами операторов. Один подошёл к ней совсем близко и навёл камеру прямо в лицо. Катерина опустила голову.

Слёз по-прежнему не было. Препятствие ощущалось где-то возле сердца. Там будто лежал тяжеленный камень.

Катерина стала вспоминать, как Игорчик учился ходить. Как он топал по их маленькой квартирке на Троещине. Как протягивал к ней ручки и, собираясь заплакать, сдвигал свои тёмные бровки.

После молебна позвонил благочинный. Звонки были долгими и как будто нервными. Отец Евгений не сразу ответил, о чём-то размышляя. Затем он услышал голос благочинного. Тот говорил прерывисто, с одышкой. Как всегда, когда собирался сообщить о неприятном.

– Отец! Завтра к тебе придут.

– Кто? – спросил отец Евгений, хотя сразу догадался, о чём речь. – Закрывать будут?

– Да пока нет. Говорят, проверка. Может, кто-то из твоих написал на тебя? Ну, что ты Патриарха потихоньку поминаешь.

Отец Евгений слегка вздрогнул. Потом припомнил своих бабушек, поющих на клиросе дребезжащими голосами, и сказал:

– Нет, вряд ли.

– Ну, короче, слушай и не спорь. Политика наша такая. Там, где можно, уступай. На что можно, соглашайся.

Благочинный немного помолчал и добавил, перепутав слова апостола Павла:

– Будем мудры, как голуби.

Отец Евгений ничего не ответил.

– Да пошутил я! – засмеялся благочинный. – А ты там уже подумал, какой неграмотный у меня начальник.

Отцу Евгению, который, и в самом деле, так часто думал, стало стыдно. И он, прощаясь, сказал с теплотой и раскаянием:

– Благословите.

– Бог благословит! – бодро отозвался благочинный и прервал разговор.

Сколько раз за последние полтора года отец Евгений представлял, как придут отнимать у него храм. Как разобьют ему голову. Или даже плюнут в лицо. А он глянет в глаза погромщикам, поднимет крест, призовёт имя Господне...