Ян Таксюр
Литератор, сатирик, публицист
Поиск
Двое мужчин сидели в саду возле дома, который, одновременно, напоминал дачный домик где-нибудь в Глевахе и китайскую пагоду. Разговор шёл напряжённый. Даже нервный.
— Ты, Петро, сколько хочешь, прищуривайся и кремом своим жёлтым мажься, а китаец из тебя, как из меня балерина!
Крупный мужчина раздражённо опрокинул рюмку с голубоватой жидкостью.
— Во-первых, я не Петро, а товарищ Пао, — спокойно возразил второй мужчина также крупного телосложения. — А во-вторых, я не щурился. Это мой естественный разрез глаз.
— Да хоть брату своему можешь не брехать? А ну, погоди! Ты что, сделал-таки операцию?
— Никакой операции я не делал. Просто подлинное происхождение человека после того, как в нём проснулась национальная память, начинает проявляться на его лице.
— Ну, хорошо, а почему я, твой родной брат, в себе не вижу ничего китайского?
— Оттого, что в тебе национальная память пока не проснулась.
— А может, потому, что и батька наш, и дед были настоящими щирыми укра...
— Не надо прошу тебя! — испуганно прервал тот, кто назвал себя Пао. — К чему вспоминать эту низкопробную пропаганду? Никакой Украины-Руси никогда не было! Подлинные летописи, написанные чёрной тушью на шёлке, были похищены и сфальсифицированы! Наша земля называлась Жёлтая Рус, и наши китайские предки по местным рекам сплавлялись на свою историческую родину — Китай.
— Понятно. Я эту музыку каждый день по всем телеканалам слышу. Тогда скажи мне, если ты такой щирый китаец, почему ты со мной говоришь по-русски? Говорил бы на родном китайском.
— Ты напрасно смеёшься. Я, кстати, хожу на курсы родного языка при Институте национальной памяти имени Конфуция. Уже выучил немало слов и знаю несколько важных иероглифов. Но не всё сразу. Столетия украинского поневолення, в смысле, порабощения не прошли для нас бесследно.
— Талочка, детонька, просыпайся, — сказал нежный голос. Это был голос мамы. Конечно, это был мамин голос.
Тала открыла глаза. На висках и в уголках глаз было влажно от слёз. Тала горько хмыкнула и слегка улыбнулась. Уже сорок с таким большущим хвостиком, а всё мама снится. Как маленькой девочке.
Потом она вспомнила, какой сегодня день, и вздрогнула под одеялом.
— Это хорошо, что мама приснилась. Это к удаче. К большой, большой удаче.
Наталья Михайловна решительно отбросила одеяло. Хотя, какая уж там Наталья Михайловна. Кто её так называл, кроме каких-нибудь зелёных студентов из массовки? Для всех в Киеве она была просто Наталкой, Наталочкой, или Талой. Впрочем, она привыкла, и ей так даже нравилось.
В ванной, так же решительно, собравшись духом, Тала заставила себя посмотреть в зеркало. Нет, сначала она напомнила себе, что вчера пришла со съёмок поздно, что в перерыве ей поднесли пластиковый стакан с чем-то крепким, а отказываться было неудобно. И что потом от боли она не чувствовала головы, и заснула лишь после третьей таблетки снотворного. Только так, подготовив себе алиби, Тала глянула в зеркало.
— Да, — сказала она в тишине ванной, — такая красота мир не спасёт.
Тала криво ухмыльнулась, и ещё некоторое время смотрела на себя с любопытством. «Бывают же такие неудачные сочетания», — говорил её взгляд, когда она рассматривала свой горбоносый профиль.
Нос, действительно, был великоват. Бледная кожа безрадостно морщилась возле глаз и губ. Волосы чёрные, жёсткие. И ничего с ними не поделаешь, торчат в разные стороны. Вот, пожалуй, только глаза...
Но в глаза свои Тала смотреть не любила. Ей тут же хотелось плакать от того, что она там видела. А плакать ей сегодня нельзя. Она должна быть твёрдой, деловой. Тала видела одну такую режиссёршу в американском фильме. И ей хотелось быть похожей на неё. Остроумная, независимая, презирающая неудачи.
Я часто думаю о роли мелочей в нашей жизни. Например, чьей-нибудь улыбки. Простой улыбки...
Ну, вот зачем я это написал? Решил же, писать правду. Ничего я не думаю. Ни о каких мелочах. И ни о каких простых улыбках. Я думаю, почему при одном воспоминании о моём старом друге Жене, о его милом, робком, интеллигентном лице и о его улыбке я чувствую раздражение. И даже ненависть. Вот, что я хочу сегодня понять. Потому что здесь тайна. Причём тайна, касающаяся не только меня, но и многих моих сограждан. Признаюсь, иногда мне кажется, что я разобрался, в чём тут дело. Но потом начинаю сомневаться, и выводы забываются. Кроме того, я сделал одно потрясающее открытие! Но, пожалуй, об открытии я расскажу позднее. Сначала нужно ещё раз всё вспомнить. И тогда, может быть, придёт окончательная ясность. А пока большую часть времени я пребываю в растерянности.
С Женей мы познакомились давно, много лет назад, хотя так и остались на «вы». По вечерам мы часто гуляли вдвоём по старым улицам горячо нами любимого Киева. Помню, как прохладным вечером, где-нибудь в октябре, когда у нас опадают листья каштанов и тополей, мы с моим дорогим Женечкой останавливались на Владимирской или Большой Житомирской, и он, маленький, с восторженными глазами, поглаживая седеющие усы, говорил о Паустовском, о Булгакове и счастливо улыбался.
А вот теперь эта самая улыбка или даже одна мысль о ней будит во мне ненависть. Почему так? С чего всё началось? Видимо, с наших споров двухлетней давности. И, конечно, с нашей Революции достоинства, которую мой друг не принял, над которой зло подшучивал и которую, что уж тут скрывать, несомненно, презирал.
Светлана Викторовна возвращалась с работы домой. Она ехала на переднем сидении маршрутного такси по тёмным вечерним улицам одного из спальных районов Киева. Крупная женщина с завитушками крашеных волос, выщипанными бровями и усталым взглядом выпуклых бледно-голубых глаз.
Двери маршрутки то открывались, то с шумом хлопали. Светлана Викторовна неподвижно смотрела перед собой. Иногда тяжело вздыхала. И от этих вздохов всё её большое тело в синем стёганом пальто приходило в движение. Давно она не была так встревожена и раздражена.
– Це точно Ганька взяла! – припоминала Светлана Викторовна крик тёти Вали, или няни Вали, как называли её в интернате для детей-инвалидов.
– Кажи, де лялька! Кажи, де лялька! – повторяла няня Валя и резкими, короткими ударами била по руке девочку лет восьми. Но девочка только сопела, а при ударах поднимала голову и бессмысленно смотрела по сторонам.
Скандал с пропавшей игрушкой случился уже перед самым концом рабочего дня. Светлана Викторовна опять вспомнила торчащие в разные стороны, жёсткие как проволока, волосы Гани, её вечно приоткрытый влажный рот, косые чёрные глаза, смотрящие непонятно куда, и новая волна раздражения подступила к сердцу.
И, казалось бы, отчего? Светлана Викторовна привыкла к своей должности воспитателя специального детского дома. Привыкла быть окружённой детьми-калеками, многие из которых мычали, были беспомощными, иногда плохо пахнущими.
Светлане Викторовне пятьдесят три. Она давно приняла свою судьбу, уже считала годы до пенсии и просто являлась в интернат, чтобы обеспечить этим убогим существам возможность есть, спать и вести жизнь, смысла в которой Светлана Викторовна не видела никакого.
Андрей Николаевич стоял у окна с белыми, стерильно чистыми рамами, и долго смотрел в больничный двор. Там росли два дерева, тополь и каштан. Тополь был высоким, волнующимся. От налетавшего ветра он весь встряхивался, двигал множеством листьев, словно о чём-то горячо говорил. А каштан был спокоен и красив. Белые свечи цветов и тяжёлые ветви были почти неподвижны. Но в нём чувствовалась сила.
Андрей Николаевич удивился и подумал:
«Ну деревья как деревья, что ты в них нашёл?»
Он объездил полмира и видел даже баобабы. Но тут же ответил себе:
– Они живые.
В дверь палаты несмело постучали, и появилась медсестра. Видимо, из новеньких. Круглолицая, смешливая. Андрей Николаевич не помнил, чтобы она брала у него автограф.
– Олег Тарасович просил вас зайти через пятнадцать минут, – сказав эту приготовленную фразу, сестричка смутилась и опустила глаза, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться.
– А если я приду не через пятнадцать минут, а через шестнадцать? – спросил Андрей Николаевич и привычно приподнял тонкую бровь, что делал всегда, когда собирался пошутить. Потом он посмотрел на сестричку своим насмешливым взглядом, который знали тысячи его почитателей. При этом Андрей Николаевич ещё особым манером поджимал свои изящно очерченные губы. И слушавшие его уже не могли не смеяться.
Когда медсестра, передёрнув плечиками и пряча лицо, выбежала из палаты, Андрей Николаевич ещё немного постоял – высокий, сухощавый, статный, с усталым и побледневшим от больничного воздуха лицом, – а потом сел к столу и стал быстро писать в большой тетради с кожаной обложкой.