Ян Таксюр
Литератор, сатирик, публицист
Поиск
– А ещё мне стали сниться отвратительные сны. И не сны даже, а какие-то видения. Бывает, лежу в темноте, думаю о тебе, вспоминаю нашу последнюю встречу. И вдруг накрывает что-то мерзкое, удушающее…
Дмитрий Олегович остановился, закрыл планшет и стал напряжённо смотреть в большое окно с тяжёлыми шторами. Кабинет располагался на седьмом этаже высотного здания министерства. Но Дмитрий Олегович, глава крупного департамента, действительный государственный советник второго класса, вполне допускал, что за окном может быть наблюдатель.
– Вот сегодня привиделось, – продолжал писать Дмитрий Олегович. – Огромная серая волна поднимается над Москвой и, смывая всё на своём пути, через океан несётся к твоему милому дому в Пенсильвании. Туда, где я гостил прошлым летом. От этой волны исходит удушливый запах. Просто невыносимый смрад, в котором смешались запах пота, щей и церковного ладана. Потом эта волна замирает, а из неё вылезает чёрная бомба. Она падает на твой дом с розовой крышей и белыми изящными колоннами…
Утром, в половине восьмого, позвонила Анастасия. Как большинство модных психологов, она была бесцеремонной.
– Скажите мне, как прошёл вчерашний день?
Наталка Соколюк, украинская телеведущая, любимица патриотического зрителя, автор программы «Москаль капут!», нащупав под подушкой телефон, ответила севшим голосом:
– Всё, вроде, нормально.
– И никаких неожиданностей? – с подозрением спросила Анастасия.
– Ничего. – Наталка хотела добавить «и никого», но передумала.
– Тогда всё по старой схеме.
И Анастасия прервала связь.
Наталка прислушалась. В её большой квартире стояла неподвижная тишина. С мужем они были в разводе. Детей не было. Опять зазвонил телефон. Наталка вздрогнула. И, злясь на себя за свою пугливость, прошипела:
– Ты, блин…
– Наталка, здравствуйте! – голос глуповатой помощницы шефа, забывшей перейти на державную мову, был похож на автоответчик. – Роман Викторович просил вас подъехать к десяти.
– Добрэ, я буду, – сухо ответила Наталка.
Она ещё немного полежала среди тишины, которая казалась ей безнадёжной и неживой. Потом пошла собираться.
– Ты ж моя кыця! – шутливо гнусавя, Рома Карпенко, он же Роман Викторович, прикоснулся холодной щекой к щеке Наталки, и она уловила тошнотворный запах его парфюма.
– Тут такэ дельце. – Рома любил поговорить на сельском «суржике». Ему казалось это забавным. Но дело, видно, было срочным. А давняя дружба позволила отбросить опасения и перейти на привычный для обоих язык.
– Смотри, – продолжал Рома. – Есть задача крепко прищемить хвост московским попам. Просят серьёзные люди. Сейчас это важно.
Давно я ношу в себе эту историю. Вот уже сорок лет вспоминаю о ней, когда встречаю чьё-то бездушие и сердечную заскорузлость. Когда вижу, как неуклюжесть и бездумная жестокость ломают чужие надежды и робкие, радостные мечты.
В такие минуты я припоминаю глаза лейтенанта Овчинина. Командира танкового взвода, с которым свела жизнь в далёкие семидесятые. В холодной Амурской области, на Дальнем Востоке СССР, куда меня, молодого киевского интеллигента, отправили проходить воинскую службу.
Одним словом, был я солдатом, рядовым, на должности заряжающего среднего танка. А герой этой истории, лейтенант Овчинин – только что прибывшим в нашу роту офицером. Лет ему было, примерно, столько же, сколько и мне. Хотя разница между нами была огромной.
Всё было на вполне приличном уровне. Плакаты «Дима – наш достойный мэр». Наряженные провинциальные женщины с восторженными улыбками и неизменными при этом сверкающими золотыми зубами. Дети с цветами, в белых колготках с испачканными коленками. Общее воодушевление под контролем охранников с неподвижными, тяжёлыми лицами. Словом, всё, что обычно называют встречей с избирателями, проходило нормально.
Дима Горский, высокий молодой человек в модном костюме, с внешностью предпринимателя и доцента вуза одновременно, был родом из этих мест. Когда-то он сам ходил по улицам старого украинского городка, среди смешных, уродливых домиков, построенных неведомым и, похоже, не всегда трезвым архитектором. Встреча с Димой, кандидатом в мэры – а он теперь, проучившись в двух киевских вузах и сделав неплохую карьеру в известной политической партии, как раз выдвигался в отцы города – проходила в местном центре искусств. При советской власти здесь был дом культуры вагоноремонтного завода.
Тарасику восемь лет. У него русые волосы и пушистые колючие ресницы. О себе он часто думает: «Я — смелый хлопчик». Но сегодня всё было не так. Сегодня вечером Тарасик боялся.
— У-у, москальская морда! — сказал Тарасик, немного картавя на слове «морда» и погрозил кулаком стоявшему в углу пластмассовому Спайдермену.
Лицо у Человека-паука, покрытое красной паутиной, не имело никаких национальных признаков, но в темноте все игрушки казались Тарасику москалями — и Нинзя, и трансформер Вася, и даже подаренная ему по ошибке длинноногая Барби.
— Тьфу! Тьфу! Тьфу, на вас! — Тарасик трижды плюнул в угол, где стояли игрушки, и спрятался под одеяло.
Ругательству «москальская морда» Тарасика научил Славик, его друг и одноклассник. Но ещё до разговора со Славиком, когда где-то говорили: «Москва», «московское царство» и даже «московское время», Тарасик чувствовал угрозу, и его обычно весёлое сердечко становилось грустным и враждебным.