Ян Таксюр

Старик проснулся от пения муэдзина. Он давно привык и не вздрагивал, как прежде, в молодости. В комнате было сыро и душно. Окна зашторены. Старик ощущал горечь во рту. Немного полежав, он спустил на пол сухие ноги с искривлёнными от подагры пальцами.

 В дверь постучали. Вошёл послушник и подал открытку, надписанную по-английски и по-гречески.

 «С Рождеством 2038 года!» — старик, молча, смотрел на открытку, будто что-то вспоминая.

— Кто там сегодня? — спросил он послушника.
— Его Высокопреосвященство митрополит Эммануэль.

 Старик закряхтел от отвращения.

 Выпуклые бесцветные глаза, огромные передние зубы — то ли мужчина, то ли женщина — старик презирал его и боялся.

— Пусть войдёт после кофе.

 Послушник стал возиться в тёмном углу, где стояла плитка, кофейник и были свалены старые вещи. Потом он поставил на поднос кофейник, чашку, положил два чёрных сухаря и подал.

Известный Киеву и всей Украине сотник Майдана Роман Бидюк заболел. Болезнь была неопасной. Но при этом неудобной и стыдной.

Одним словом, в местах пониже спины бывший сотник однажды почувствовал боль. Потом там стало что-то нарывать. При помощи зеркала Роман Бидюк, хмуря круглое, молодое, но вечно насупленное и недовольное лицо, стал рассматривать свой тыл и увидел, то, что обычно в народе называют чиряк или нарыв.

Юрик с мягким, всепонимающим выражением лица вежливо кивал и очаровательно улыбался. Во всяком случае, сам себе он казался воплощением очарования и доброжелательности.

— Короче, надо, чтоб было прикольно. — Тимур говорил устало и как-будто с лёгким отвращением. При этом он смотрел не на Юрика, а куда-то поверх его головы, сквозь окно кафе, туда, где была автостоянка. — Ну, короче, чтоб все ржали.

Представитель заказчика, который вчера по телефону назвался Тимуром, мельком глянул на Юрика, как на досадное недоразумение в своей молодой жизни, и снова стал смотреть вдаль.

— Я вас прекрасно понимаю, — проникновенно проговорил Юрик. — Всё будет замечательно!

Юрику за пятьдесят. Но из-за маленького роста, гладкого личика без морщин и природной суетливости он выглядит моложе. Эдаким постаревшим мальчиком.

— Слушай, а чего ты ничего не записываешь? — спросил Тимур.
— Я всё запоминаю. Уверяю вас. Я, можно сказать, ловлю каждое ваше слово.

Юрик попробовал пошутить. Но Тимур, крепкий, широкогрудый, лет тридцати пяти, одетый в дорогую рубашку с металлическим отливом и модный костюм, по-прежнему смотрел без всякого дружелюбия и даже чуть гадливо.

Лёгкий туман поднимался от Днепра. Ветер налетал порывами, и растрёпанные Танины волосы приятно щекотали лицо. Таня стояла на мосту, крепко держась за перила и чуть покачиваясь вперед и назад, словно в такт звучавшей в ней мелодии.

Тёмно-зелёное платье, которое Таня купила совсем недавно и ещё не привыкла носить, трепетало, как полотнище флага. Красные туфли, одолженные у сестры, были яркими и красивыми, хотя и очень жали, врезаясь в подъёме.

За спиной Тани раздались два автомобильных сигнала. Она обернулась. Незнакомый мужчина медленно проезжал рядом в синем «Ситроене», игриво улыбался и махал Тане рукой. Таня недовольно поморщилась, и всё же не смогла сдержать улыбку.

– Казёл, – едва слышно проговорила она, стараясь сделать строгое лицо. Но улыбка не слушалась и не исчезала.

Неподалёку послышался ещё один сигнал. Потом ещё несколько. Проезжавшие водители весело салютовали Тане. А она морщила свой широкий короткий нос, от чего веснушки на загорелом лице приходили в движение, и всё ещё старалась показать, как она рассержена. Но большие тёмные глаза под густыми бровями не сердились, а смеялись.

Когда сигналы машин превратились в беспорядочное гудение, Таня сжала кулак и выбросила вперёд средний палец для неприличного жеста.